Но странный стук зовет в дорогу .

                                                                                                                Может — сердце, может – стук в дверь.

                                                                                                                И, когда я обернусь на пороге,

                                                                                                                Я скажу одно лишь слово: «Верь!»

 

 

 ГЛАВА 3

 

Теперь, шагая по улицам душного и пыльного города, и сдувая с лица белый пух, щекотящий нос, он отчетливо перебирал в своей объемной памяти все события, происшедшие после того выпускного вечера.

В ту ночь он ворвался в дом и принялся судорожно шеборчать, громко вороша предметами. На шум поднялась его мать. Ее напугало его внезапное появление и еще больше его интенсивные движения в поисках чего-то, чего она не знала.

-Ты что так рано, Леша? Разве вы уже все закончили?

-Ну, все к черту!.. – сказал он, резко взглянув на мать, принялся продолжать свои поиски.

Эта фраза и странное поведение сына, насторожило мать, которая никогда не видела его в таком состоянии. Она зажгла свет, повернулась к нему и обомлела. На его светлом лице, на котором почти никогда не было ни шрама, ни ссадин, были красные полосы – следы крови, кровь была размазана по щекам, верхняя губа немного припухла, и на ней тоже виднелись коричневатые оттенки крови, кровь была и под носом. Только глаза, его глаза чистые и ясные, полные жизни и света были по-прежнему те же, храня в себе его независимость и гордость. На лице его матери застыло недоумение, она никогда не видела его таким.

-О, боже, — воскликнула она, — что произошло?

Она знала, что сын никогда ничего не скрывал от нее, все свои маленькие тайны  всегда доверял ей, она знала все его тяготы и проблемы, радости и печали, даже, если он что-то утаивал от нее, то скрывал недолго, через некоторое время он делился с ней обо всем.

Теперь же по ней скользнул его холодный взгляд, он пробовал улыбнуться, но  — улыбка получилась несколько извращенной, и, помедлив немного, он произнес:

-Я должен уехать отсюда, мне нужно немного отвлечься от …, — он, не договорив, еще раз

попытался улыбнуться, но, видя, что его объяснения не могут убедить мать, наконец, сдался и сказал правду:

-Я вынужден был подраться тут… из-за девушки.

Несмотря на то, что он говорил честно, он сильно смутился, лицо его немного покраснело.

— Все, мам, больше ни о чем не спрашивай, я должен на некоторое время уехать отсюда, чтобы забыть то, что произошло со мной, — он, помолчав, добавил, — и с ней тоже, я должен покинуть всех.

— Куда, Лешенька, куда? – мать, ничего не понимая, устремила на него свой взгляд, —  сейчас глубокая ночь, сядь, сядь и успокойся, — от волнения мать стала заикаться, — я не пущу тебя никуда.

— Сейчас уже, — произнес он, взглянув на часы, — скоро утро, в шесть часов я уеду в нашу деревню, так будет лучше, поверь, — он слегка коснулся плеча матери, — я вот сейчас соберусь и поеду…

На некоторое время он задумался. Теперь, когда он принял так неожиданно это решение, ему снова показалось, что, решив свою проблему, он оставляет Ольгу в тяжелом положении, может быть, он обрекает ее на беду, но, ущипнув себя за руку, сам себе сказал: «Не переживай, все будет хорошо, так будет лучше».

Таким образом, склонив себя на эту  поездку, он понял, что это окончательно принятое решение, наиболее верное и, обернувшись к матери, добавил:

-Я должен собраться и в путь, если кто придет из наших, скажи, что не знаешь, где я,

придумай там что-нибудь.

Они еще долго шептались в тишине ночи, этот невнятный диалог успокаивал его, а через несколько часов он уже спешил к утренней электричке.

То, что он упомянул в беседе с матерью про «нашу деревню», под этим понятием он имел в виду дачу, которую держала его семья за городом, в часовой езде по железной дороге.

Последние годы вопрос о земельных участках стал модным в быту у горожан. Изголодавшись по свободной деятельности, которая практически отсутствовала в последние десятки лет, люди с жадностью «кидались»  на работу, которая,  по их мнению, должна была помочь их дальнейшей жизнедеятельности, недаром у человека остается  что-то звериное в поведении и поступках, и то, как он видит первую важнейшую свою цель – набить желудок, потому человек и стремиться к земле, которая могла прокормить бы его, без земли и тех плодов, что она дает ему, человек  и не мыслит о своем существовании, т.к. природа дает ему все.

Развернувшаяся по стране аграрная реформа давала свои результаты. В этом убедился Копылов, когда смотрел из окон электрички. По длинной протяженности железнодорожного полотна и  вдали от него можно было заметить множество вновь нарезанных приусадебных участков. Участки лепились друг на друга, выдавая своё существование по небольшим сколоченным сараям и зелёным насаждениям. Всматриваясь на распаханные поля и чуть далее от них зелёную прядь леса, ОН, наслаждаясь картинами окружающей природы, немного отвлекался от своих чёрных мыслей.

Коснувшись ногами земли и втягивая в себя ароматы зелени, он упал на траву и принялся ощупывать зелёные сочные стебли травы. Он дождался, наконец сладостного мига раскрепощения, где-то вдалеке осталось всё прошедшее и пережитое: школа, друзья, Ольга.

Нежно целовав эту землю, он не смог подавить в себе рыдания, но он не стеснялся этих слёз, -всё наболевшее выплёскивалось наружу. Он любил эту природу, эту землю, по которой ходил, он был частицей, маленькой крупинкой того самого большого мира в котором находился. Здесь он был полностью независим: независим от людей, независим от своих бед и тревог, лишь земля на которой он сейчас лежал была властной его хозяйкой, его королевой.

Дав волю своим чувствам, он привстал и степенной, неторопливой походкой, сбивая с травы утреннюю росу, отправился в путь.

Деревня, где находился его участок, располагалась в небольшой низине, в пойме реки, которая своей лентой опоясывала всю деревушку. Начали строиться здесь давно. Домишки возводились возле реки с тем расчётом, чтобы прилегающие к дому огороды выходили к реке для удобства полива. Так и сложилось, что все дома выстроились возле естественной артерии, которая словно стрела пронзала тело этого небольшого жилого массива.

До революции это было крупное село, оно бы ещё больше разрослось, если бы государство не вмешалось в его судьбу своим мощным нажимом, который носил название «коллективизации». Аграрная политика 30-х плетью ударила по сельским населённым пунктам. Как и большинство русских сёл и деревень и эта подверглась страшному опустошению, — административный механизм не пощадил и её. Много, очень много усадеб были заброшены, на их месте виднелись заросли бурьяна и крапивы. Тогда, когда три года назад ОН появился в этих местах, то ему казалось, что он вступил в забытую эпоху, в прошлый век-век разложения крепостного права, деревню кануна реформаторских преобразований Александра II. Тогда его встретило десятка 2-3 прижавшись друг к другу запущенных домишек, громадные пустыри, которые должны были занимать большие светлые дома. Деревня была развалена, она требовала крепких, сильных, хозяйственных рук. И всё же это опустошение было заполнено за счёт нового поворота аграрной политики государства, правда деревня стала застраиваться не теми силами, которые в ней были, а она и не могла ими восстановиться, потому что эти силы были очень малы и ничтожны, а силами приезжих горожан, которые рвались на эти опустошенные, разорённые квадраты земли. Только за последний год деревня словно преобразилась, наделённая новыми нарезанными участками.

Копыловы тоже не были здесь исключением. Вместе с отцом Алексей «отвоёвывал» одну заброшенную усадьбу, прорезая лопатой сорняки, вымахавшие ему до плеча. Сейчас отдохнувшая земля вновь взялась за дело, огород принимал человеческий вид, освобождённый от пут бурьянов и сорняков.

Он шёл по земле, полной грудью вдыхая чистый деревенский воздух, не знавший копоти отработанных газов и дыма. Теперь он знал только одно, что его должна спасти работа, только в работе он может по-настоящему забыться.

Войдя в привычный для него рабочий цикл, он и в самом деле немного отвлёкся, пока его не прервал сосед, чей участок граничил с землёй Копыловых. Простоватый мужик, только приехавший из города, почти не знал деревенской жизни. Николай, как его звали, спокойно подошёл к Копылову и, поздоровавшись, попросил:

— Слушай, друг, помоги, если можешь… тут вот курочку надо заколоть, а, я, понимаешь, не могу, как-то не привык к этому.

Копылов осмотрел его светлое, почти белое лицо, простые, но в то же время умные глаза, тонкие пальцы рук и немного усмехнулся. Он знал, что Николай работал в одном из институтов города, и для сельской местности тип таких людей никак не подходил.

— Да, мне и самому никогда не приходилось иметь дело с ними, — начал было Копылов, но видя, что сосед понимающе и огорчённо улыбнулся, продолжал, -всё же пойдёмте, я не думаю, что в этом деле могут быть какие-нибудь сложности.

На какой-то миг перед его глазами застыло лицо Ольги, поплыли мутные очертания лиц Персикова и вчерашних школьных товарищей, но он злобно мотнув головой, стараясь выбросить всё это из своей памяти, решительно зашагал к соседской калитке.

Крупную мясную белого цвета курицу держала жена Николая, и виновато улыбаясь, просила:

-Забейте её Лёша, пожалуйста, а то мы не можем.

-Пожалуйста, только нужен топор.

Взяв из рук Николая топор и поводив пальцем по его острию, Копылов нацелился на деревянную чурку, на которую положил с небольшим розовым гребешком головку курицы.

Удар был плавный и вместе с тем сильным, и Копылову с трудом удалось удержать бившуюся в судорогах и агонии эту домашнюю птицу. Она хлопала крыльями, дёргала лапами, и белый пух вместе с каплями крови летел в разные стороны. Наконец, Копылов жёстко схватил курицу за лапы и крылья и опустил её к земле. Кровь ровной струйкой стекла с её тела.

-Ну, вот и всё, — наконец произнёс он, кладя тушку на чурку, — больших усилий здесь не требовалось.

Едва выслушав слова благодарности, он пошёл к месту своей работы. Кисти рук его были в крови, рабочие ботинки и штаны были также покрыты крапинками крови.

« Убийца, — подумал он про себя, — надо хотя бы кровь счистить».

Поработав немного на огороде, на следующий день он, захватив с собой тяпку, ехал в пыльном грузовике на колхозную свёклу.

Колхоз «Красное знамя» располагался по окрестностям этого села, здание правления находилось на окраине. Возле небольшого приземистого домика лежала в разбросанном порядке отжившая свой век сельхозтехника: брошенные плуги тракторов, сеялки и много другого сельхозинвентаря, вплоть до заржавленного корпуса комбайна.

Бригадиром всего этого хозяйства был среднего возраста мужичёк из местных. Больших дел в колхозе уже давно не проводилось, всё пускалось на самотёк. Обширные колхозные поля каждую весну бесшабашно бороздили плугами тракторов, нарушая при этом плодородный слой почвы, и уже после вспашки можно было увидеть выступающие жёлтые суглинки,- земля выдыхаясь, теряла своё плодородие. Но, несмотря на это, землю продолжали безжалостно ворочить тракторами, хотя вокруг пустовала большая площадь, заросшая травой и сорняками. Каждый год вода стекая в низину, разрушая земельные слои, образовывала овраги, которые с годами становились всё больше и больше. Меры по борьбе с ними не принимались, и с каждым годом земля постепенно обваливалась, уступая своё место территории оврага.

Лес в окрестностях деревни вырубался на дрова, по опустошенным полям свободно гулял ветер, поднимая дорожную пыль.

Посев производился наспех и часто ветер в свободном направлении раздувал семена пшеницы и других зерновых культур. Обработка полей практически не производилась, поля зарастали сорной травой и никто её не трогал. Неудивительно, что урожай, собранный с этих полей, едва покрывал семена, немного его хватало на самих же колхозников, на корм скоту.

Колхоз, как и вся деревня, жил сам для себя, удовлетворяя свои нужды. После сильной урбанизации, ряды его заметно поредели, лучшие и крепкие силы уходили в города, быть может, навсегда покинув эти места. Оставались довольно серая масса, которую такая разбитная жизнь вполне устраивала, и те, которых не было сил и средств уехать в другие места.

Деревня держалась в основном только за счёт колхоза, т.к. здесь была скотная ферма, которую и обслуживали местные мужики.

Кроме посадок основных и жизненно важных культур, колхоз производил засев свёклы, моркови, гороха, которые требовали тщательной обработки. Поскольку этим заниматься было практически некому, т.к. всё держалось на десятке-двух мужиков и баб, то привлекали к обработке и «новых» людей села, т.е. тех, которые держали здесь свои приусадебные участки. Последних привлекало в этих работах то, что здесь можно было получить некоторое количество сахара, в зависимости от выработки. Сахар считался важнее денег, потому что его выдача (продажа) населению в городах была ограниченна. Вот люди и изыскивали возможность заработать ещё немного этого продукта.

Как раз, когда ОН приехал в эти места, то колхоз всеми силами производил обработку свёклы, рабочих рук не хватало, поэтому он подоспел кстати.

Сильными движениями рук он срезал остриём своей тяпки сорняки и затянувшие ряд лишние пучки свёклы-«букеты». Работать он любил, работе он отдавался всей душой, в работе он забывал всё, и теперь ему было необычно легко, хотя в начале не хватало опыта и сноровки, и он отставал от баб, которыми занимались этими работами всю свою жизнь, но,  привыкнув, он включился в обработку очень эффективно, догнал основную массу и стал вырываться, шаг за шагом увеличивая свою производительность.

Ряды посаженой свёклы были довольно-таки длинны -500 метров, поэтому, пройдя рядок, он слегка передыхал, а затем снова опускал тяпку на другой ряд. Яркое солнце растопило своими лучами утреннюю прохладу, день обещал выдаться знойным. Пройдя четыре ряда, он почувствовал усталость, а начинавшая жара вызвала в его пересохшем горле жажду, поэтому он с жадностью потянулся к воде, зачерпнув из бочки, стоявшей на телеге, на которой сидел дед-водовоз и курил большую самокрутку. Махорочный дым, распространяясь по воздуху, создавал крепкий и едкий запах. ОН почти не курил, поэтому, отфыркиваясь, слегка кашлянул.

Дед оглянулся, и чуть прищурив глаз, покосился на него:

-Ты, чей будешь-то? — спросил дед после некоторого молчания.

-Копылов я, Лёшка, — смутившись, ответил он

-Нездешний видать, так надо полагать?

-Так точно, — неожиданно для самого себя выдавил Копылов эту армейскую фразу.

Оба помолчали, лишь изредка пронзая друг друга своими взглядами. Но деда Копылов видимо чем-то привлёк, поэтому тот, затянувшись ещё раз своей самокруткой, вновь продолжил разговор:

-Ты каких же Копыловых будешь?

Он удивлённо перевёл взгляд на старика и гордо произнёс:

-Мой дед носил имя Михаил

— Знавал я твоего деда, жил он здесь в этой деревне, здесь много Копыловых было, все люди сильные, независимые, да и хозяйства были у них…справные, твой дед первым человеком был на селе, держал он несколько лошадей, а какие быки были у него справные…картинка, да и земли он много засевал, работал от зари до зари и других заставлял работать, так вот…Ну, сам знаешь, стали в колхозы всех загонять, я тогда сам маленький был, чуть меньше тебя, деда твоего прижали «Вступай в колхоз и всё, а не вступишь всё твоё имущество заберём», ну а дед-то твой гордый был, сильный, ну дак выпроводил он коммунистов этих али как их там.

Старик вновь сделав крепкую затяжку, продолжал:

— Где-то через день приезжают за ним двое при оружии…а зима была, морозы стояли крепкие, и к деду твоему: «Собирайся, мол, поехали». Взяли и повезли. Завезли далеко, а тогда места здешние были глухими, леса во!, ни то, что теперь, раздели и бросили. Дед твой не растерялся, к вечеру прибежал, да всё же не спасся, заболел и через неделю помер, да, вот такое дело.

Водовоз, вздохнув, продолжал:

— А сколько таких было, всех в колхозы позагоняли, вот мы уже шесть десятков лет и маемся… Вон видишь, — старик указал на плантацию необработанной свёклы, -посадить-то посадили, а обработать не сможем, хоть бы половину сделать, а остальное, что остальное, похороним наверное, сил-то не хватит.

Дед замолчал. Копылов глядел на водовоза и был ошарашен только что услышанным. Он представлял своего деда молодого, энергичного, может быть такого как ОН, и вот этот человек вынужден принимать смерть только потому, что он честно трудился, в поте своего лица зарабатывал хлеб.

Выпив ещё с полкружки воды, Копылов стёр рукавом пот с лица и вновь взялся за тяпку. Работал он теперь без всякого энтузиазма, едва ворочая своим орудием труда. Эти полкилометра, усеянные свекольной ботвой, он одолел с трудом, а когда наконец приблизился к концу поля, то с силой повалился на землю. Сейчас он вновь впал в то состояние, из которого вышел вчерашним утром. Он не представлял себе как жить иначе, он хотел честно жить и работать, а то что он видел вокруг себя не позволяло ему жить как он хотел, на каждом шагу он сталкивался с беспорядками, пошлостью, грязью. Та жизнь, в которой он мечтал присутствовать, была неведома, недосягаема до него. Он опять ушёл в себя, ему нужны были друзья, единомышленники, с которыми он смог бы обсуждать прочитанные книги, просмотренные фильмы и подчиняться девизу «Один за всех и все за одного».

Но таких единомышленников у него не было, наоборот, выражая свои мысли в открытую, он встречал отчуждённость, холодность и равнодушие, порой даже усмешку у окружающих. Ему нужна была помощь, духовная помощь, от бессилия он судорожно впился в землю.

Он долго пролежал на этой горячей, нагретой солнцем земле, пока вдруг не почувствовал лёгкое, нежное прикосновение чьей-то руки. Мягкая ладонь прошла по его по его потным плечам и принялась гладить его грубые, шершавые волосы.

— Лёш, поднимись с земли, она же грязная, — услышал он ровный, серебряно-чистый голос, который заставил сильно застучать его сердце. Быстрее молнии он приподнялся и приоткрыл глаза.

То, что он увидел, было для него так неестественно и удивительно, что он принялся от неверия протирать глаза, предполагая, что видит какой-то чудный сон. Перед ним стояла улыбающаяся, всегда желанная, представляющая собой совсем не тот мир, в котором он жил, а чудесный, светлый, чистый, в котором остаются только самые нежные и высокие чувства, та, которой он грезил все эти последние дни, та, которую он никак не мог забыть и жил постоянно ей, его прекрасная девушка Ольга.

Он смотрел на ямочки её щёк, на чуть заметные веснушки, которыми был усеян нос, да и, пожалуй, всё лицо, светлые губы и зелёные с коричневым оттенком по краям зрачков глаза, излучающие тёплый и ласковый взгляд. Ольга была в своём бледно-розовом платье совсем не та туманная и расплывчатая, которую ему рисовали  сны и представления. Все его разочарования и растерянности, испытываемые им несколько минут назад, исчезли, уступив место другим чувствам, чувствам от которых его сердце ускоряло свою работу, увеличивая приток крови. Это был не сон, в этом он убедился ещё раз, когда Ольга, поправив на своей голове прядь вьющихся волос, вывела его из равновесия произнесённой фразой:

— Что с тобой, Лёша? Ты болен? Что с тобой? — при этом улыбка её сменилась удивлением и настороженностью.

А он стоял возле неё и не мог произнести ни слова, лишь вытаращил на Ольгу свой взгляд. Наконец он преодолел стянувшую его неловкость:

— Оль, Оля, да как же ты меня нашла?… Да, я…, — он не договорив, вдруг подошёл к девушке и, обнимая, прижал её к себе. В нос ему ударил ароматический запах дешёвых советских духов, который был так далёк от его потного, пропитанного грязью тела.

Девушка, сильно смутившись, несколько покраснела, её щёки запылали лёгким румянцем:

-Алёш, Лёша, — проговорила Ольга от волнения, — не надо, не сейчас. Люди же смотрят.

Но он не слушал, гладил её по мягким, нежным волосам. А затем, приподняв её тело, понёс девушку подальше от этих свекольных рядов и жаркого палящего солнца.

Спустя некоторое время, он полулежал на траве под тенью молодых берёзок, закрыв глаза, слушал её звонкий и чистый голос, придаваясь сладостным размышлениям и грёзам.

— Не отпускали меня наши, мол куда поедешь, да и дороги не знаешь, — уловил он сквозь пелену своих мыслей фразу, -ну а я знаешь, мне как-то всё равно, что они скажут, всё рано поехала к тебе, всё нашла, узнала, в деревне тут народ шустрый, всё знают, сказали, что ты на свёклу поехал, говорю, тут парень из города такой-то должен быть, у вас на заимке его участок.

«Не знаем такого, не знаем, много тут дачников приезжают». Насилу упросила их начальника съездить на свекольные поля, вернее он как раз и собирался ехать, здесь и увидела тебя. Вот…

Она, выдохнув изо рта воздух, замолчала. Он тоже молчал, сжимая в своей грубой большой руке, её маленькую ручку. Молчали недолго. Ольга первая продолжила диалог:

— Зачем ты уехал так неожиданно, никому ничего не сказав, твоя мама чуть не плачет, уехал, говорит и ничего не сказал, насилу я узнала твой местопребывание.

Вопрос был задан прямо, и ему пришлось нарушить молчание:

— Я виноват перед тобой, перед всеми, я сорвал такой вечер, я пролил кровь, я…

Однако Ольга не дала ему договорить:

— Ты ни в чём не виноват, ты виноват больше тем, что уехал из города, не дав знать о себе… да ведь тебя никто и не упрекал в том, что ты сделал, наоборот, все восхищались твоим поступком, когда ты разнёс этих хулиганов.

Ольга говорила очень серьёзно и этот серьёзный тон обрадовал его.

— Значит, всё нормально, — радостно воскликнул он и устремив снова свой взгляд на Ольгу, произнёс:

-Всё нормально и жизнь продолжается.

-Нам надо быть вместе, так легче и тебе и мне, — прошептала Ольга.

Они были вместе. Человеку редко выпадают такие минуты, когда он счастлив во всех отношениях. Этот день перевернул для него всё. Теперь он был, несомненно, счастлив.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

один × 3 =